|
Затворницы.
Константин Молчанов.
В темноте со ставнями цвета высушенного моря, с забытой
солнечной синевой дверей и пол - пол, вымазанный угольной
пылью и залитый оливковым маслом, натертый кокосовым жмыхом
и скользкий - просто каток - я катался по полу лежа на спине
- и ничего не хотелось - столь завораживающе-гипнотическим
было это скольжение. Они сидели за столами, и белые стены
подхватывали и несли - стойко и терпеливо - их тени.
Подходя к дому показалось, что дверь распахнута настежь
- заходи кто хочешь, но вблизи выяснилось, что и двери то
нет. Вместо нее в глубоком проеме были вставлены две оконные
створки на американский манер - только их верхние части,
одна сразу у порога, а другая чуть позади в конце тамбура.
Обе были крепко прибиты гвоздями с огромными шляпками вверху
косяка, шли вниз и достигали почти уровня груди, даже ниже,
поэтому чтобы войти пришлось "покланяться". Между ними справа
была еще и третья заслонка - створка настоящей двери, очень
узкая, закрывавшая половину проема. И тоже прибита. Надо
было нагнуться, шагнуть, шагнуть влево, нагнуться, шагнуть,
и наконец разогнуться. Просто гимнастика какая-то... Внутри
было сухо и гулко - просохший деревянный пол и мало мебели
- мои шаги громыхали из угла в угол от потолка к полу, от
стены к стене, и умирали в коридорах. Сразу направо. Большая
комната, даже слишком большая - целых четыре окна в которые
бахало вечернее солнце. Ставни и жалюзи открыты настежь
- одни наружу, другие внутрь, плотно запертые окна почти
заглушают внешние звуки. Шторы отдернуты, жмутся в узких
простенках, когда-то белые, теперь затертые мелом от стен.
Я подумал, почему белое на белом со временим превращается
в грязь? Объяснения не нашел и ("Come in!") вошел.
В комнате двое, две женщины - одна сидит в кресле рядом
с небольшим столиком, в руках и на коленях газеты, другая
- за письменным столом - печатная машинка, стопка бумаг,
какие-то книги. Потом я вспомнил, что кажется не заметил
ни чашек, от чая или кофе, ни пепельниц... Ничего такого,
что может свидетельствовать о приятном и размеренном времени.
Они обе посмотрели на меня - ровно секунду - очень внимательно,
переглянулись и вернулись к своим занятиям.
- 'xcuse me..., - я замялся, не зная с чего начать. И что
надо было начинать сам я не очень-то понимал. Просто оказался
вдалеке и вдали, оказался единственным, кто может связать
пару слов по-английски, вдруг оказался "посреди и на краю"
кучки оголодавших и опустившихся местных, не знающих чем
себя занять, достаточно напившихся, чтобы поискать причину
своих бед, но еще недостаточно напившихся, чтобы действовать,
и потому лишь нехотя размышляющих... И что я в это ввязался?
Оказалось - две дамочки, давно смотрят на всех "через губу",
приехали давным-давно, когда еще все было хорошо, заселились
семьями, мужья потом куда-то пропали - никто не помнит как
и почему, живут теперь вдвоем - вот уже лет десять - и чем-то
мешают. Если бы я еще мог понять в чем тут дело!? "'xcuse
me... What do you do here?" Гениально! Я выдал фразу, которую
от меня ждали! То есть я хотел спросить "чем Вы здесь занимаетесь?",
а вышло просто-просто. Просто провалиться...
- Переводом.
Одна - та, что за письменным столом, посмотрела на меня
и произнесла: "Переводом".
Правильно произнесла, по-русски, без акцента, и в нужном
падеже. Осознав и оценив все это я мгновенно выдал очередной
перл риторики...
- Вы говорите по-русски? - спросил я.
Она даже не ответила - просто посмотрела на меня еще раз
- теперь уже как на идиота.
"Та-ак, шоу начинается", подумал я и произнес, как мог сдержанно
и с достоинством,
- Зачем?
Вот тут-то я их точно заинтересовал. Прямо сразу! Обе аж
встрепенулись - если только можно назвать "встрепенением"
два быстрых взгляда - один из двух стволов на меня, а потом
снова друг на друга. Еще бы - очень многое сидело в этом
"зачем?" - и убитое время, и бессмысленная одинокая жизнь,
и ненужность их трудов и усилий. Окрыленный успехом я продолжил:
- Что и для кого можно переводить в такой глуши?
- В такой глуши можно переводить что угодно и для кого угодно,
- немного вяло, но разборчиво произнесла та, что сидела
в кресле. - Вы не устали так стоять? Присядьте. "Вот какая
молодец!" - я прямо лопался от счастья за столь щедрое гостеприимство
- стула естественно не было. "but there wasn't a chair"
- столько лет пытался представить эту хрестоматийную битловскую
картинку, и на тебе, "Вы - участник!" Ладно. Быть свободным,
значит - быть свободным! Так что я уселся на пол, протер
спиной стену, чувствуя как взбухает хлопок от мела, подогнул
порядком затекшие ноги. Белое на белом будет грязь. Точно
будет. Посмотрим...
- Спасибо.
Кто это сказал - я или она. Прозвучало как-то бесполо-безадресно.
То ли я благодарил за сомнительный отдых, то ли они были
довольны, что я не стою над душой...
Длинная пауза. Мне-то что...
- А Вы здесь зачем? - это теперь точно она - та, что в кресле.
- Я здесь затем, чтобы узнать, что вы здесь делаете, а то
- посмотрите в окно - очень много интересующихся собралось.
Сегодня день видимо такой - все веселы, но устали...
- Они хотят нас убить? - одна другой.
- Пока нет. Они просто злятся, - в ответ.
- Они не понимают.
- Они не понимают.
- Если что - мы сможем уйти?
- Конечно. Мы можем уйти.
Отлично. Беседуют друг с другом, меня тут вроде бы как и
нет. Это "хороший стиль". Так у нас публика дистанцируется
от незнакомых персонажей. Это даже хороший знак! Я им не
нужен, у них все хорошо, "можем уйти - сможем уйти". Думаю,
что для начала я могу-смогу это сделать. Я стал подниматься
с пола, поскользнулся - до чего же он был скользкий - и
растянулся плашмя, судорожно и по-дурацки перебирая ногами,
словно мог во что ни будь упереться.
- Вам не нужно нас спасать! - это та, что за письменным
столом. Она сказала это спокойно - я, считайте, и не падал
вовсе - внимательно глядя в заправленный в машинку лист
бумаги, так, словно прочитала недавно напечатанные слова.
- Спасать нужно только себя.
"Вот какая молодец!" - я поймал себя на том, что повторяюсь
- "как здорово! Да, мне нужно спасать себя - мало того,
что я червяком валяюсь на полу, так еще ведь снаружи ждут-не-дождутся
смущенные, мягко говоря, люди".
- Пытаюсь, - ответил я, беспомощно грохоча каблуками.
- Нет, не пытаетесь. Надо спасать душу.
Хватит. Вот только не надо сейчас спасать мою душу! Я кое-как
подполз к стене и изо всех сил оттолкнулся от нее. Какой
хороший пол - я заскользил к столу, разведя руки так, чтобы
поймать ножку. Удачно. Я ухватился обеими руками за стол
и, о чудо, он поехал вместе со мной. Дама с печатной машинкой
осталась без печатной машинки, дама за письменным столом
осталась без письменного стола, дама с переводами осталась
без переводов! Она осталась сидеть на своем стуле, лишь
поджала ноги, когда я проносился мимо.
- Видите, я спасаю душу! И вашу рукопись тоже...
Стол уперся в стену, я уперся в стол. Бумаги разлетелись.
Больно, будет шишка. Подтянулся, на корточки, выпрямил ноги,
разогнулся, развернулся и уселся рядом с машинкой. Здорово.
Они обе стояли в центре комнаты, смотрели в окно. Они встали
так, чтоб их не было видно снаружи, метрах в четырех от
стекла, по которому уже расплылись несколько носов и щек.
Я помню, как треснула рама. Это был даже не треск, а щелчок.
Что-то разбилось, но самое большое стекло выскочило, издав
звук, похожий на гонг.
Бан-н-н-н-н-г. Даже не раскололось. Просто прислонилось
к ставням и стало медленно сползать на пол. Оно так и опустилось
- медленно и достойно, изломившись напополам только в самый
последний момент.
И никто не вошел. То есть никто не полез в окно. Стекла
не было, и из дома так сильно подуло, что ставни стали беспорядочно
метаться на петлях. Они шумели, как охотничьи трещотки,
они хлопали, словно испуганные птицы, они были страшны,
как лопасти обезумевшей мельницы. И никто не вошел.
Я слез со стола, кое-как собрал листки, сунул их под машинку.
Быстро и, насколько мог, тихо пересек комнату, вышел в прихожую,
обернулся. Солнечных лоскутов больше не было, черный пол
казался рассеченным на множество прямоугольников, похожих
на инкрустацию слоновой кости, только у окна лежала бесформенная
лужа стеклянного лака...
Я помню - в темноте со ставнями цвета высушенного моря,
с забытой солнечной синевой дверей, и пол - пол, вымазанный
угольной пылью и залитый оливковым маслом, натертый кокосовым
жмыхом и скользкий - просто каток, - я катался по полу лежа
на спине - и ничего не хотелось - столь завораживающе-гипнотическим
было это скольжение, они сидели за столами, и белые стены
подхватывали и несли - стойко и терпеливо - их тени.
|
